|
|
|
ИЛЬЯ, альманах (вып.8 - 2009 год)
1999 год, ставший последним в жизни Ильи, наступил в свой срок. К августу дни шли, ускоряясь, но предназначенная трагедия не подавала знака. Напротив, убыстрялось восхождение: Илья истово посещал занятия в медицинском вузе, писал статьи, непрерывно читал, много ходил по Москве, со многими встречался… В представленных здесь записках о своих встречах с Ильёй ученый Вилли Мельников тонко наметит фон, на котором разворачивались события того лета: время все более сжималось и уплотнялось, а Илья делает гигантский скачок в духовном развитии. Он и всегда-то неравнодушный к проблемам страны, обращается к этой теме в цикле публицистических статей «Кто назначает звезду?» «Видеопиратству – бой. По дешевой цене…» «Их дело правое. Кто победит?», «Русский характер»… Мало того, возник и проявился приток новой поэтической энергии. Об этом позднее напишет поэт и критик Александр Дорин: «…Главное направление Илья для себя уже выбрал – он шел к своей России, философски мудрой и вселенски необъятной, шел известным ему одному путем, оставив как знак, как символ своего выбора, последнее стихотворение, созданное за несколько дней до гибели и обнаруженное почти год спустя в его рязанской деревне Коленцы – «Рождение крестьянина», написанное в уже найденной им вселенско-философской манере, быть может, наметив тем самым одно из направлений эволюционного развития русской поэзии третьего тысячелетия…»
Мы начали этим стихотворением наш альманах. А мысль о том, что краткая жизнь Ильи Тюрина явила собой «пример возвышения типа человека» продолжит философ Константин Иванов в эссе «Случай Ильи»…
|
Десять лет: явление светосферы
О время, погоди! Неужели целых десять лет минуло с того дня, когда вслед за обрушившимся на нас огромным несчастьем промельком искры в кромешной тьме возникла мысль – да и не мысль даже, а ее импульс, некая точка света, к которой приникла, приживилась надежда на выход из тягостной черноты. Да, так и надо сделать: все, что создано Ильей, отдать людям, всем тем, кто может понять и оценить дар московского мальчика, который жил вот здесь, на набережной Яузы, ходил по этим сокольническим улочкам, читал вот эти книги и писал за этим столом. Так в губительной, в общем-то, воронке отчаяния родилась идея посмертного сборника Ильи Тюрина «Письмо» и следом – Илья-премии.
Можно ли оценивать почти десятилетний опыт нашего литературного конкурса с позиций частной, обывательской в корневом смысле слова, жизни? Вряд ли, потому что здесь появилось новое, куда более высокое качество бытия, ведь творчество, а значит, имя Ильи стало в центре (по крайней мере, в первом ряду) самых сердечных, сокровенных устремлений неслучайных, щедро одаренных талантом людей.
Первое обстоятельство, которое предопределило полноценный старт и дальнейший самоход Илья-премии – это, конечно, то, что в жюри конкурса вошли те, кто своим мастерством, высотой мысли и чувства, недюжинным знанием всей, без изъятий, русской поэзии смог практически осуществить проект, установить здесь достойную планку. Марина Кудимова, Юрий Беликов, Александр Дорин, Юрий Кублановский, Валентин Курбатов, Анатолий Кобенков, Ольга Татаринова, Константин Иванов, Галина Воропаева, Александр Москаленко, Владимир Можегов, Владимир Монахов, Галина Щекина, Сергей Фаустов, Алексей Филимонов и еще множество имен ближнего и дальнего ряда, но одинаково нам дорогих… Второй фактор, который, по счастью, стал органичной приметой нашего начинания – свобода от сторонних лукавых инвестиций, когда тотчас за даянием рублей следует вкрадчивая, а то и без затей прямая «просьба обратить внимание» на того или иного конкурсанта. То есть, все нам удалось сохранить Илья-премию в необходимой чистоте от вредоносных для бескорыстного, искреннего творчества влияний. Понятно, что в этой связи мероприятия конкурса достаточно скромны, возможности его устроителей отнюдь не безграничны, зато совесть не гложет.
Материальные, овеществленные результаты работы этих лет – вот они, на расстоянии вытянутой руки. Прежде всего, это восемь выпусков альманаха «Илья», где любой неравнодушный к русскому художественному слову человек найдет для себя такое чтение, которое не заставит пожалеть о потраченном времени. Это блистательная исследовательская монография Марины Кудимовой, где творчество Ильи Тюрина сопоставлено с великим именами Пушкина и Бродского. Это девять стихотворных книжек, представивших граду и миру лауреатов нашего конкурса. Это два документальных фильма: один, новаторский и точный, снятый пермскими документалистами – режиссером Антоном Борисовым по сценарию финалиста Илья-премии Романа Мамонтова – о фестивале поэзии памяти Ильи Тюрина «Август»; другой – о самом Илье, хранящийся в недрах студии «Золотая лента», но увы, пока незаконченный, хотя и несущий в себе потенциал превосходного завершающего воплощения… Надеемся, что это случится! Это отснятый на пленку студенческий спектакль «Принц И.», поставленный режиссером Михаилом Фейгиным, тонким мастером, которому удалось объединить в сложный, но сценически убедительный организм стихи Ильи и трагедию Шекспира… Это ежегодный августовский концерт на Центральной эстраде парка «Сокольники», задуманный и осуществленный музыкантом Владимиром Розановым и продолженный Алексеем Поликарповым и его друзьями-бардами в память о немаловажной составляющей творчества Ильи – песнях группы «Пожарный кран»… Но дело, разумеется, не только и даже не столько в делах и днях, закрепленных в форме статей (а их за эти годы вышло великое множество), книг, фильмов, спектаклей, концертов. Сложилось и живет сообщество немалого числа людей, которых так или иначе (поскольку нет и быть не может в нашем движении уставов, клятв и сектантских ритуалов посвящения) объединяет умещающаяся в два абзаца биография московского студента…
Увы, не только обретениями, но и никем, ничем невосполнимыми потерями были отмечены эти годы… «Ушел наш приятель и песню унес» – это о них, которые составляли гвардию, цвет закоперщиков-организаторов Илья-премии. Прекрасные черты их лиц, их вдохновенные слова и стихи навсегда с нами, в том разделе памяти, который хранит самое дорогое в минувшем. Мы всегда будем видеть, ощущать их рядом с собой, будь то книжная полка или благословенные луга Михайловского, аллеи и скамьи Переделкина, пронизанные августовским солнцем Сокольники… Они здесь, чуть поодаль, подпевают ребятам с гитарами и чокаются пластиковыми стаканчиками с сухим вином и чем покрепче на наших небогатых застольях… Нет, нас не стало меньше, просто человеческие сущности ушедших друзей находятся сейчас в сопредельной, весьма близкой с земным миром области.
Словом, к началу десятого года вокруг творческого наследия Ильи Тюрина, конкурса его имени и людей, духовно причастных к этим проблемам и практике, появилась своя атмосфера, которую вслед за Тейяр де Шарденом, Леруа и Вернадским, введшими в научный обиход понятие ноосферы, следовало бы назвать светосферой. Почему? Да потому, что она, светосфера, состоит не только из воздуха (атмосфера), мысли (ноосфера), но пронизана светоносным излучением поэзии – высшей формы языка, вместилища самосознания народа. Здесь разум и чувство – суть двуединство: ratio и intuitio в поэзии неразделимы, но любое, сколь угодно сложное умопостроение проникает в нас при помощи яркой, неподдельной эмоции. Это движение души и светится! Впрочем, убоясь упреков в пышнословии, здесь и остановимся, добавив только, что идея света, его образ столь же присущи стихам Ильи, как идея и образ воды: «Оставьте Свет, но не гасите света!» – эта финальная строчка его «Письма» стала почти девизом, почти универсальной максимой людей, движущих вперед и вверх Илья-премию. Но – почти, ибо зона свободы, как называют наше сотоварищество старые и новые конкурсанты и рецензенты, не нуждается в идеологических установках, кому бы они ни принадлежали.
Николай ТЮРИН
|
|
Мои встречи в Ильёй Тюриным
Их случилось всего три – в последние три месяца земной жизни Ильи. Но по эмоционально-смысловой многокрасочности каждая из них перевесит густословную повесть…
«А знаешь, чем мне представляется роскошный переплёт какой-нибудь солидной книги?, — сказал мне в нашу последнюю встречу Илья. – Это как если бы кто-то вздумал выпустить собрание своих измыслий в виде визитных карточек. Он, конечно, всё это опубликовал, но пока вёз тираж в магазин, визитки перевинигретились и повыливали друг на друга свои тексты, которые не смогли вспомнить свою последовательность и, разозлившись, начали обмениваться афористичными обзывательствами. А вскоре им стало совестно, и они поспешили политкорректно вызолотить свои речевые плащи – они и стали переплётами».
Когда-то у меня родился термин: «эмоциативный зодиагноз»: как если бы автор, не утративший веру в медицину и заинтересовавшийся астрологией, пробовал бы использовать их гибрид как помесь газонокосилки и сеялки для прополки клумб, изобилующих сорняками и одновременного высевания пёстрых цветов, к тому же дающих клубнично-картофельные плоды. Но поэзо-садовник начал бы не столько избавляться от тех растений, что он не сеял, сколько стал бы подравнивать их под свой канон, расставив вдоль ограды таблички со знаками зодиака, объясняющими: почему данный стебель вырос в не запрограммированном формате.
Именно такую нивелировку и не хотел принимать Илья. Он, как мне показалось, не был склонен к резкой критике кого бы то ни было (в отличие от меня). Когда мы с ним в начале августа 1999-го шли по берегу Москвы-реки близ Новоспасского монастыря, Илья заметил: «Взгляни на колокольню: как темпераментно она напрашивается стать писчим стилом для проходящих! Её шпиль будто специально заточен для выписывания диагноза “психологическая слепота” всем, кто ленится узнать в этой колокольне лестницу в небеса». Порадовавшись, что из течения нашей беседы вынырнула классическая рок-тема “Stairway To Heaven”, я воскликнул: «Илья, да в твоих очках – настоящие Led-Zeppelin’зы!! А мы с тобою – не столько проходящие, сколько порохо-ходящие!». Илье очень понравились мои неологизмы. Он мгновенно среагировал: «Порох – это кстати: пригодится для штурма бастионов не врубающихся. И к тому же созвучно с посохом: не понявшим есть на что опереться – от слова “оперетта”».
Наша первая встреча с Ильёй стряслась в мае 1999-го в Булгаковском Доме. Том самом доме «302-БИС», что стал в 1921 – 23 гг. первым московским адресом М.А.Булгакова. С сентября 1998-го по июль 1999-го я жил в так называемой «нехорошей квартире» №50 – той самой, где разворачивались самые вестерновские сцены «Мастера и Маргариты». В тот период тем местом ведали люди, симпатизировавшие моему творчеству и особенно – моему восприятию Булгаковского пространства. Это было время еженедельных «фото-поэзо-присутствий» – так я назвал свой театр «Симбиоз Контрастов», где сочетал свои стихи, написанные/озвучиваемые на различных языках (современных и древних), с авторскими «галлюциногенными» слайд-проекциями.
На одно из таких представлений и пришёл Илья – более чем на час раньше. И, как потом выяснилось, намеренно: до того, как некая девушка из прибывавших зрителей, увидев Илью, представила нас друг другу, он всмотрелся в мою фотоэкспозицию, затем обошёл все закоулки легендарной квартиры; прислонившись спиной к стене, посидел минут по десять в каждой комнате, не исключая коридор и лестничную клетку. Позже Илья объяснил: «Я должен был для себя найти здесь точку, которая максимально “булгачит”. Пойдём, покажу». И был впечатлён не меньше меня, когда я объяснил: «А знаешь, ты выбрал место с погрешностью лишь в пару метров, где стояли кровать и стол Михаила Афанасьевича!..».
Показывая свои «эшеро-магриттовские» арт-слайды, я, как обычно, не задерживался на каждом их них дольше 20 секунд: этого хватало на стихо-озвучивание проецируемой композиции. Но Илья меня вскоре притормозил: «Вилли, ты прогоняешь свои фото-полотна так быстро, словно чекисты гонятся не за ватагой Воланда, а за тобой! Такие многомерные диапозитивы нужно держать не меньше пяти минут, иначе возникает ощущение: едва научился плавать, а бассейн уже спускают! Дай же полночувственно понырять в твои слайд-миры!». А несколько моих фото-картин (я запомнил, какие) Илья оценил симбиотично: вынув из сумки несколько листов своей графики, он подошёл к стене и начал водить листом по площади слайд-проекции. Казалось, его рисунки, расцветая в фото-пространстве, обживают его, насыщая новыми интонационно-смысловыми прочтениями. «Илья, да это же – оригинальный совместный проект в редком жанре “rhythm’n’poetry”!» — вырвалось у меня. «Сделаем!» — улыбнулся Илья. – «Вот только экзамены сдам да песню о них напишу…»
После фото-поэзо-перформа мы с Ильёй долго сидели на кухне «Нехорошей квартиры», пили чай и «Изабеллу». Наш разговор то и дело пытался протаранить какими-то историко-экскурсными невпопадами некий смазливый юноша бардо-готского вида. Меня это начинало тихо злить, но Илья заметил: «Воспринимай таких людей как архитектурные сооружения, возведённые архитекторами переменной талантливости. Как считаешь: в каком стиле выстроили этого непрошенного собеседника?» «Со-бес-въедника?» — уточнил я. «Вилли, обещай, что дашь мне мастер-класс по неологистике – той, что ты называешь “муфтолингва”, — взял с меня слово Илья. – Но как насчёт стиля сего дарования?» «Если шпиль одной из московских высоток использовать как шампур для шашлыка из трактатов академика Фоменко, то выйдет обложка для соответствующей истории болезни!» — выпалил я.
После этого мы с Ильёй долго не могли унять хохот и не заметили, как исчез герой нашего консилиума. Илья поведал, что собирается стать врачом. Я обрадовался: «Да у нас сегодня – медицинский триумвират: Булгаков по специальности – медик; я по образованию – ветеринар, но Афганская война доквалифицировала меня до врача двуногих…» «А знаешь, — заметил Илья, – термин “двуногие” для меня – не всегда синоним “людей”. Иногда мне думается, что прямохождение человека – это его самоотмазка перед ленью иногда нагнуться-заглянуть в цокольный этаж подтекстов. Это особенно видно в цеху переводчиков поэзии. Большинство их стремится восседать на строке, свесив ножки в подстрочник, а тот иногда обижается на такое пренебрежение…» «…Пренебреж?сть!», — не удержался я от муфтолингвы. «Ну, ты – снайпер! — одобрил Илья. – Так вот, подстрочник обижается и, устав дожидаться литературной обработки, берётся обрабатывать сидящего на строке стиха, который так и остаётся на языке оригинала. Такой незадачливый переводчик подобен собаководу, гуляющему с бойцовым псом: непонятно, кто кого выгуливает…»
В тот вечер я проводил Илью до метро «Маяковская». Мы стояли у входа и не могли наговориться. Я откровенно сказал ему: «Ты – прирождённый диагностик: виртуозно определяешь истинные имена людей и понятий. Более того: хоть ты календарно на восемнадцать лет младше меня, но мне ощущается, что ты опередил меня с рождением лет на тридцать!..» Илья вбурил в меня свой взгляд сквозь «перископы» (так он называл очки) и медленно проговорил: «А ты неплохо рентгенишь! Меня самого иногда пугает мой раздрай между возрастами календарным и психологическим. Но это – между нами!»
Последняя реплика Ильи в тот вечер, а точнее – в ту ночь (до закрытия метро оставалось минут пятнадцать), была адресована памятнику Маяковскому. Илья промолвил: «Он – оскульптуренный набросок нашего с тобою знакомства: в его фамилии звучит “май”, а сегодня – 22 мая. Далее – кузнечная тема: ковка! Сегодня мы с тобою начали ковать нечто совместное – вроде Кольца Властелинов!». Я подхватил: «Так вглядись в свою фамилию! “Тюрин” – это же нечто среднее между “too ring” — “вкольцованный” и “tuning” – “настройка”. Можно ещё вспомнить основателя теории компьютеров Алана Тьюринга!..». «Ты что-то не договариваешь!» — догадался Илья. «Как скажешь! — сдался я. – В тибетском слово “tyu” означает “внезапность”; в тангуте “rinn” – “прибытие”. Илья, ты – вдруг прибывший из времён, которые сам же и создал». Илья расцвёл: «Так и знал: ты – мой однопланетянин!». Честно говоря, до того я не слышал ничего более лестного…
Вторая моя встреча с Ильёю Тюриным случилась в Чеховском литературном салоне в середине июня на вечере закрытия сезона. Мы с Ильёй опознали друг друга по реакции на вещаемое со сцены: оба начали синхронно дремать. Илья заметил меня первым – и его «перископство» меня разбудило. «Налейте мне Ильяду!..» — воскликнул я. «…Полечить латентную Ильязву?» — замкнул Илья неожиданный фразо-диптих.
После этого мы переместились в буфет и продолжили наш совместный, начатый в Булгаковском Доме бортжурнал. Илья предложил назвать его муфто-сплавом наших имён: «Виллья». Мы договорились, что это будет антология чередующихся миниатюр-пар: один разворот – его графика плюс мой поэзо-текст, следующий – наоборот. Илья уточнил: «Составные этих тандемов не должны отзеркаливать друг друга. Их смысловое сцепление может не быть заметным на первый взгляд. Да и вообще: непременно его туда вживить – не наша задача. Пусть непохожести взаимно оттеняются». Я спросил: «А как тебе наша с тобою непохожесть?» Илья усмехнулся: «Ты как будто провоцируешь меня на предисловие… Смею предполагать, что наше с тобою поэтическое несходство намного менее разительно, чем то, что существует между одеянием вон той девушки с рюмкою коньяка и содержанием её стихов!». И Илья кивнул в сторону юной пышнотелой поэтки в ультракоротком и предельно открытом зелёном платье. Мы специально дождались её выступления, вдоволь позабавившись, насколько пафосное целомудрие возглашаемых стихов контрастировало с одеянием авторессы — и насколько для мужской части зала вслушивание в её поэзию блокировалось всматриванием в саму читающую…
«Словно некая плэйбоевская cover girl пришла в буфет заброшенного космодрома и принялась читать лекцию об ацтекской поэзии эпохи декаданса!», — опортретил я своё впечатление. – «И вообще: есть поэзия, а есть поэзизм, который – светская власть плюс эклектификация всей страны». «Точно! Наверное, так литературный салон и мутирует в салун эпохи Дикого Запада, — подытожил Илья. – Так и жди пожара от окурка, который кто-то уронил в лужу пролитого крепкого виски». «Так давай лучше пройдёмся по городу, посочиняем соло для пожарного крана!», — предложил я. Илья в ответ как-то насторожённо посмотрел на меня и произнёс: «А где ты мог слушать нашу команду?» И, встретив мой недоумённый взгляд, пояснил: «Рок-группа, в которой я играл и писал песни, называется “Пожарный Кран”. Это говорит о стремлении бороться не с творческим огнём, а с карикатурою на него – с торфяным тлением. Так что ты снова прочитал несказанное!»
Поскольку было не очень поздно и не очень далеко, мы с Ильёй решили дойти до Булгаковского дома, где и познакомились тремя неделями раньше. Перейдя на сторону Тверского бульвара, мы стали свидетелями опереточно-душевыворачивающей сцены: эффектная эмо-девочка порывалась вспорхнуть со скамейки, а юноша чингисхановской наружности изо всех сил удерживал её за невесомое платьице, рискуя в любой момент сдёрнуть его, и горестно восклицал: «Зачем бегищь? Куда??». Илья с улыбкой откомментировал: «Эпизод из серии “Багира, ты куды?!”». Тут настала моя очередь насторожиться: «А где ты слышал её записи?» «Чьи?», — не понял Илья. «У нас с тобою – поистине симметричная телепатия!», — поразился я. И рассказал Илье о некогда жившей в Москве девушке Лене Коваленко, более известной как Багира – уникальной блюз-рок-певице, собравшей в начале девяностых группу “Куды?”. Они успели записать лишь один магнито-альбом, единственная мастер-копия которого сохранилась, похоже, только у меня. Жизнь Лены-Багиры складывалась более чем не радужно, и 9 сентября 1995 года при недовыясненных обстоятельствах она сорвалась с восьмого этажа – с подоконника одной из квартир Дома Композиторов в Брюсовом переулке, где «вписывалась» у приятеля. Её было 26. Илья взял с меня обещание: переписать ему кассету Багиры. И уточнил: «Но не раньше осени. Иначе я сходу погружусь в новую для меня музыку и отвлекусь от главных дел…»
За разговорами мы приблизились к дому «302-БИС». Когда проходили во двор через арку, Илья заметил: «Из “Чеховки” мы выходили через приземистую арку, а завершаем путь аркою высокорослой. Мы вроде почтальонов: доставили эхо-письмо от одного свода к другому. Прямо тема для песни!». «К тому же, мы с тобою – поэтические переводчики!, — добавил я. – Ведь каждая арка сочиняет стихи на своём языке». И рассказал Илье, что пишу свой авторский путеводитель по апокрифическим тропам Москвы и некоторых других городов. Глава “Мифология деревьев” почти закончена; за нею последуют “Мифология арок”, “Мифология железных дорог”,,, «Потрясающе!, — воскликнул Илья. – Как-нибудь возьмём распечатку уже написанного и пройдём по твоим маршрутам. Осенью найдётся время…»
Мы зашли в «Нехорошую Квартиру», сымпровизировали ужин: получилась пицца неведомого сорта. Я взялся за приготовление теста, а Илья объявил: «Назначаю себя ответственным за вкус смысловой начинки! Тем более что ты наверняка замесишь не просто тесто, но “тексто”!». И начал колдовать над всем овощным, что обнаружилось в холодильнике. В результате такой вегетарианской алхимии у Ильи получился маслино-помидоро-смородино-луко-репо-грибо-банано-тыквенный коллаж, фактуру, палитру и вкус которого одобрил бы сам Джузеппе Арчимбольдо! Его именем мы с Ильёй и договорились назвать нововыведенную породу пиццы. «А вот в чём различие поэта и поэтствующего?», — за ужином вопросил Илья. И тут же сам ответил: «Первому будет достаточно ветки дерева за окном: он окунёт её в ближайшую лужу и изысканно опишет прямо на стене: как со стола смахивают хлебные крошки. А второй, даже имея златопёрый “Parker” и стопку бумаги “вержэ”, в лучшем случае накропает пару четверостиший на рифмовых связках вроде “крошки-плошки” или “аппетит-мне влетит”. И будет считать это критерием виртуозного стихотворства!». «Зато сформируется новый жанр: свихосварение!», — подлил я оптимизма. И спросил: «Илья, а ты сам осознаёшь, что временами говоришь спонтанным верлибром?». Илья просиял: «Правда? Ну, теперь я знаю, что изрекаю не только прозу!..»
Разговаривая дальше, мы сделали воистину не прозаическое открытие. У Ильи была манера исследователя: расспрашивая о чём-то, он ненавязчиво превращал собеседника в гида по интересующей теме, и тот, сам того не сознавая, выкладывал всё, что знал. Так и у меня Илья выспрашивал: когда и что меня впервые привело в Булгаковский дом?
Я с удовольствием вспомнил 1988 – 90-й годы, когда приходил сюда к моим знакомым музыкантам и художникам, приспособившим под жильё и мастерские две расселённые коммуналки. А в 1995 – 96-м в 11-й квартире жил кинорежиссёр Артур Аристокисян и снимал свой первый художественный фильм «Место на земле» — о жизни последних московских хиппи. Актёрами стали молодые люди и девушки, по сути игравшие самих себя. Съёмочная площадка вскоре превратилась в прибежище-сквот, и мы с Артуром решили устроить там нечто вроде «Хиппи-Академии». Образовался беспрецедентный культурологический арт-клуб, где несколько созвучно мыслящих людей (среди них – Артур и я) проводили авторские семинары по ими же изобретённым наукам – в жанре «вольного трёпа на заданную тему». Так, Артур «читал» курс “Мифы и притчи”; серия моих устных эссе называлась “Апокрифы и стихоглифы”. Нашими слушателями становились далеко не одни прихиппованные школьники и студенты; нередко приходили мэтры искусств и наук. И вот, по мере моего рассказа выяснилось: мы с Ильёю могли познакомиться тремя годами раньше! Оказалось, что он, ещё 16-летний, пару раз заглядывал к нам в «Хиппи-Академию», но на мои дни, увы, не попал…
Около одиннадцати вечера Илья засобирался уходить, усмехнувшись: «Хочу ещё успеть повидаться с одной “принцессой”!..». Я спустился с ним к входной двери. «В этом подъезде – запредельная лестница, — оглянулся Илья. – Поднимаешься – ощущаешь себя припоздавшим виновником какого-то торжества, когда все уже собрались. Спустился – будто уносишь с собою некую недовысказанность. Впрочем, это и неплохо: уходишь с желанием вернуться. И – с уверенностью, что вернёшься».
Третья и последняя наша с Ильёю встреча (с которой начаты эти воспоминания) произошла всё так же случайно: в первых днях августа мы столкнулись в метро на пересадке между станциями “Таганскими” – кольцевой и радиальной. Выяснив, что у каждого из нас есть в запасе по паре часов, решили пройтись по городу. Илья предложил: «Давай просто сплавимся по улицам, как по каналам». Мы вышли на улицу Большие Каменщики и добрели до Ново-Спасского монастыря. При виде его звонницы мне вспомнилось: в первый год после возвращения с Афганской войны я невольно воспринимал колокольни храмов как штык-ножи к “калашникову” или как разностильно декорированные баллистические ракеты, которыми был вооружён наш дивизион. И тут же рассказал об этом Илье. Он заинтересовался: «И как ты справился с тем состоянием?» «Я приручил его: вообразил себя Мюнхгаузеном, оседлавшим пушечное ядро, но от себя добавил уздечку». «Обязательно тоже стану дрессировщиком стрессов, — убеждённо сказал Илья. – Как же иногда достают эти зверюги!»
Затем мы вышли на Новоспасский мост и остановились на его середине. Илья несколько минут изучающее смотрел на Москву-реку, затем загадочно промолвил: «А знаешь, какая евангельская сцена вызывает у меня чувство жуткого дискомфорта? Когда Иисус идёт по воде, «аки по суху». Когда это вспоминаю, тут же хочется выпить чего-то сильно газированного: и невесть откуда возникшую жажду утолить, и из этих газовых микро-пузырьков скафандр водолазный скроить!..»
После мы прошли по Кожевнической улице до Садового Кольца и почти всю дорогу молчали. Расстались у входа на станцию метро “Павелецкая”: мне нужно было успеть на какую-то встречу неподалёку, а Илья направился к эскалатору, но вдруг окликнул меня и поспешно вернулся: «Вилли, я чуть не забыл: у меня тут на днях образовалась английская ручка с портретом твоего тёзки. Возьми в качестве оберега!». И протянул мне пружинную шариковую ручку, на красном пластиковом корпусе которой виднелся серебристый лик Шекспира.
Эта ручка с тех пор лежит у меня в столе – не то, как переговорное устройство с тем измерением, где сейчас (я в этом уверен!) продолжает жить Илья, не то, как просто фактор его присутствия: у меня так и не получилось думать об Илье в прошедшем времени.
А Шекспировскою ручкой от Ильи я воспользовался всего один раз: ею написался именной акростих, с которого и начато это повествование.
Вилли МЕЛЬНИКОВ |
|
Альманах ИЛЬЯ, альманах
Другие анонсы издания
 |
ИЛЬЯ, альманах (вып.7 - 2008 год)
1998 год стал переломным для Ильи Тюрина. Написав к этому времени практически все свои стихи, он мучительно привыкал к несоответствию произнесенного/написанного слова и чувства/мысли, которые оно должно было выразить. Впрочем, это свойственно каждому...
|
|
 |
ИЛЬЯ, альманах (вып.6 - 2007 год)
1997 год для Ильи Тюрина – год окончания лицея и непрекращающихся раздумий о будущем. «Защититься рукою от времени» не было никакой возможности – напротив, надо было искать свой единственный в нем путь… «Живая даль, грядущее мое» оказалось для Ильи ...
|
|
 |
ИЛЬЯ, альманах (вып.5 - 2006 год)
1996-й год для Ильи – год, отмеченный с краев числом 28: 28 января – 28 декабря.
Еще в первых числах января он находится у подножия возвышающейся перед ним горы, он переполнен рифмами, неясными ощущениями ритмических строчек, замыслами, подходами...
|
|
 |
ИЛЬЯ, альманах (вып.4 - 2005 год)
27 июля 2005 года Илье Тюрину исполнилось бы 25 лет. Можно было бы продолжить и более пафосно: мол, минуло четверть века с того дня, как… Но Илье навеки – 19, в пути же находится его поколение, поколение рожденных в год Московской Олимпиады или (ес...
|
|
|
icq: 
